Эсперинг- всеобщий простой англ. язык без грамматики !
Espering- universal simpl Inglish vizaut gramatik ! |
 | "Эсперинг- всеобщий самый лёгкий и простой язык без грамматики на базе предельно упрощённого английского языка."
* * * * * * А это Гугл-Google Переводчик для этой стр. (на ваш язык и он откроется в новом окне) Содержание Нового на сайте (на русском): (первые 4 пункта до "голых"- дубли со старого сайта) * Реестр мечты об идеальном глобально-всеобщем языке.(идёт первым) * Сколько весит "лёгкий" и "простой" англ. язык? * Оксфорд- транзит Эсперинг- Кембридж... * В первый раз, минуя класс, с эсперингом да за бугор... * Ответ на ваш вопрос: "Почему все голые?" * Об Интерлингве, Интерлингва и лингвоамазонке ИАЛА, о лингвистическом скандале вокруг Эсперанто и об Одинокой сосне Генриха Гейне, плавно переходящей там со второй стр. Окончание (со строки "Так вы не забыли своего удивления") -- как предисловие! в 8 страниц-прокруток экрана-- в его МемуарБиографию, которая здесь перед вами... * О некоторых мимо Эсперинга проходимцах... (страница сокращена в виду исчерпания конфликта). * Самуэлики! Samueliks!, Обыгранные нами афоризмы по жизни Самуэля Джонсона, но... на словарные темы! * * * * * * * 20.05.2023Генрих Гейне, МемуарБиография (премьера!?) ( ! на случай, если вы не обратили внимание на примечание чуть выше к пункту Содержания "Об Интерлингве...", повторим его сейчас же, ибо занимательное начало "...Биографии" Гейне не здесь на стр. перед вами с "Мемуар...", а таки плавно перетекает сюда оттуда со второй страницы Окончание (со строки "Так вы не забыли своего удивления"- Искать по клавише F3 наверху клавиатуры) -- как предисловие! в 8 любопытных страниц-прокруток экрана-- в его уже "МемуарБиографию".) * * * * * (* вместо эпиграфа сам себе современник Гейне) "Мне весело и спокойно. Ибо к ругани я привык и знаю- будущее за мной. Даже если б я сегодня умер, все равно после меня останутся четыре тома автобиографии или мемуаров, в которых запечатлены мои мысли и дела и которые, хотя бы в силу верного изображения исторического фона, загадочного кризиса переходного времени, дойдут до потомства. Молодое поколение захочет увидеть даже те загаженные пелёнки, которые служили ему первым одеянием." (год 1840, да, пока готовы 4 тома его "Мемуаров"- "романа жизни", о дальнейшей, печальной для нас, но спасительной для иных судьбе которых, и уже в 7 томах, есть у нас далее...) Итак, приступаем. И постараемся быть занимательными... на чужом-то эпистолярном фоне. А уж сокращать- просто вынуждены... (просим извинения, но продолжать в узком формате страницы для пространного текста- будет неудобно и читателям, поэтому переходим к более широкому) |
"Всё человечество- это один единственный человек, и, значит, никто не исчезает со своей смертью; какой-то малостью, возможно даже, каким-то единственным нервом каждый продолжает жить в человечестве от Адама и до детей наших детей. Ничто некогда жившее не умирает."- ... (Александр Вейль, немецко-французский переводчик, журналист, редактор, разносторонний и плодовитый писатель, друг поэта, знакомый, однако, на собственной шкуре с его словесными пинками...) "... - Хорошо сказано, молодой крот,- с улыбкой заметил Гейне,- выходит, мировая история- своего рода пожизненная страховка для тех, кто тем не менее не может прожить без пенсии". Внутриутробное прозябание (Так пренебрежительно чаще характеризуют это начало жизненного- ну, если не пути, то, несомненно, существования и при том потрясающе продуктивного! Внутренние свидетельства могут быть представлены современными (в данном случае- нам, ну не того же времени отстающей науки! хотя и, конечно же, буквально современной зародышу и плоду будущего поэта, но пока даже не зарегистрированному в метрической книге Гейне)- итак, данными перинатальной психологии (* "натальный"- связанный с рождением, пери~ -предродовой, роды и ближайшее после них время)- науки о развитии психическом(!), эмоциональном(!) и интеллектуальном(!) вынашиваемого пдода, а позже и рождённого ребёнка, т.е. на ранних анте-, интра-, пост- периодах, включая, например, самый ответственный неонатальный от 8 до 28-дневного возраста (* все приставки говорят за себя), и играющих ключевую роль в генетическом и врождённом формировании психологических особенностей будущего человека, что нам хотелось бы больше всего выявить (!!!-суммируем предыдушие восклицат. знаки). Ну и ещё... воспоминания других выносивших детей женщин той поры, уж точно современниц... эк мы хватили! поэтому можем смело открывать эти скобки...) Наружных свидетельств мы не нашли, даже со стороны матери Гейне, кстати, образованной женщины, а жаль, так как была дочерью врача и, что тоже могло бы помочь нам,- главой семьи (выяснение этих подробностей- работёнка для архивокопателей) . Ребёнок в чреве матери на самых ранних этапах уже накапливает информацию и от матери, тем более ведущей полнокровный образ жизни, и извне- вряд ли, например, как то особенно благотворно от музыки именно Моцарта, на что модно ссылаться в этом плане, но от музыки- и безусловно прекрасной, скажем, истинной музыки, называемой ещё и абсолютной музыкой, какой она была в эпоху барокко (XVI-XVIII века), да и прочих звуков, голосов и т.д.- несомненно. Для безимянного (* "и" у нас принципиальное) пока нашего героя, как и для всех нас, это скорее всего были песни, напеваемые матерью и другими: близкие им по духу национальные и народные того окружения, в которым вынашивался он. Следовало бы брать в расчёт и языковую среду, и даже би- и больше -лингвализм.. Для полной гармонии важно и благополучное во всех отношениях состояние всего окружения и плода, и новорожденного ребёнка. В отношении Генриха Гейне лишь кое-что в деталях известно из всех этих составляющих (обучался игре на скрипке, мать в молодости училась на флейте), кроме общей картины: он был из добротной купеческой, и кстати, многоязычной семьи; отец, легкомысленный, весёлый красавчик, будучи ещё и офицером гражданской гвардии, правда, переживал коммерческие неудачи, но в целом род был из успешных буржуа, а брат его отца, т.е. его дядя, даже богатым и щедрым банкиром; к тому же его братья и сестра примкнули к аристократам; известно, что мать могла быть горячей в поступках женщиной, а не любя поэзии, никаких фантазий Генриха, склонного к мечтательности, не поощряла... Ну, кое-что даже из этого набора просматривается и в характере и в положении этого её выдающегося сына. Сам же он утверждал- в своём уже созревшем к 21-летнему возрасту остроязыкатом стиле- следующее: "Моя мать читала произведения изящной словесности- и я стал поэтом; мать же моего дяди читала "Картуша"- и дядя Соломон стал банкиром." ("Картуш"- книга похождений колоритного разбойника) Даже сегодня, кроме натального скрининга, т.е. выявления паталогии в эти 9 месяцев плюс упомянутые 28 дней, а там и позже,- наука ничем помочь не может в поисках ответа, как рождаются просто хорошие люди, таланты или гении, ну и прочие. И даже, казалось бы уже очевидное, как они во времени и на глазах многих "современников" развиваются, несмотря на порой непредсказуемые виляния судьбы, то благоприятные, а не то, чреватые. Для ответа на этот вопрос потребовался бы непрерывный, всеобъемлющий и долговременный скрининг всего организма человека, включая его гены, работу мозга и т.д., что останется ещё долго фантастикой. А даже и потом- вряд ли доступным всем поголовно. Единственное, что нам известно, это то, что зачат был Генрих Гейне приблизительно в марте 1796 года, исходя из чего, да с помощью арифметики, можно вычислить, что родился он в декабре следующего года, а если довериться документальным записям, то и назвать число- 13-ое (место рождения, вплоть до номера дома,- тоже есть у нас, да и доступно всем). Итак, 1797 год- Рождение. "Над моей колыбелью играли последние лунные лучи XVIII и первая утренняя заря XIX столетия»" (Гейне о времени своего рождения) "Я первый мужчина своего века..." (Гейне имел слабость и даже удовольствие отодвигать год своего рождения, хвастливо заявляя, что он появился на свет вместе с приходом нового века, а не в 1797 г.) Детство. "Дома родители требовали от Гарри (Генрих) строгого выполнения всех религиозных предписаний иудаизма... Однажды в субботу оба мальчика стояли на улице, когда внезапно загорелся один из соседних домов. Подъехали, громыхая, пожарные со своими насосами и потребовали, чтобы стоявшие без дела зеваки встали вместе с ними в цепь и передавали вёдра с водой. Когда с этими же требованием обратились к Гарри, он твердо сказал: "Мне нельзя, и я не буду этого делать, так как сегодня мы празднуем субботу!" Однако в другой раз этот мальчик восьми или девяти лет от роду проявил достаточно хитрости, чтобы обойти эту заповедь Моисея. В прекрасный осенний день- это опять была суббота- он играл вместе с несколькими школьными товарищами перед домом Прага, с обвитых виноградом шпалер которого почти до земли свисали две сочные зрелые грозди. Дети заметили их и бросали на них жадные взгляды, но, вспоминая заповедь, согласно которой нельзя ничего срывать с деревьев во время еврейских праздников, они повернулись спиной к соблазнительному зрелищу и продолжали игру. Только Гарри остался стоять у этих гроздьев, задумчиво разглядывая их с близкого расстояния, а затем вдруг подпрыгнул, ухватился за шпалеры и, откусывая одну за другой виноградины, съел их. "Рыжий Гарри!- это прозвище он получил от своих товарищей за рыжеватый цвет его волос, который позже сменился почти каштановым, - Рыжий Гарри!- в ужасе воскликнули дети, заметив, чем он занялся, - что ты наделал!" - "Ничего страшного, - засмеялся юный хитрец,- мне нельзя ничего срывать рукой, а откусывать зубами и есть закон не запрещает". Отрочество. "Наши родители очень любили музыку, и поэтому мой брат Генрих волей-неволей должен был учиться играть на скрипке. К нему регулярно приходил учитель... брат лежал, удобно растянувшись на диване, а учитель ходил взад-вперед по комнате и играл. Брат был так погружен в свои мысли, что он не слышал, как вошла мать, и забыл даже об учителе, но, увидев мать, вскочил и воскликнул: "Ах, какие хорошие стихи я только что сочинил!" На этом обучение игре на скрипке прекратилось. Рано проявившееся у брата поэтическое дарование заставляло всё остальное отступать перед его любимым занятием." "... его отдали в лицей, где его успехи были столь велики, что тогдашний ректор лицея Шальмайер предложил моим родителям подумать, не перейти ли мальчику в духовное звание, где, столь щедро наделённый умом, он сможет стать даже кардиналом. Однако мой отец не прислушался к этому предложению." Юность "... я встретил его на берегу Рейна, где он вместе с другими смотрел, как рыбаки ловят рыбу с лодки. Там я услышал его первую остроту. Он негромко сказал стоящим вокруг него: "Будьте осторожны, не упадите в воду! Здесь ловят треску" (* игра слов. нем. der Stockfisch одновременно обозначает "треска" и ""дурак"). При этом уголки его рта растянулись, и хорошо знакомая сардоническая усмешка заиграла на его губах..." Его университеты. "Небольшого роста, довольно мускулист; белокурые волосы с более светлыми прядями, высокий лоб; вокруг рта постоянно ироническая добродушная усмешка; руки держит большей частью за спиной и ходит какой-то трясущейся утиной походкой. Считает себя красавцем и украдкой кокетничает со своим отражением в зеркале. Он хорошо говорит и любит слушать себя; сострив, каждый раз разражается громким смехом... "Гейне, который так и не выучил латынь в Гамбурге, обратился тогда с просьбой к профессору Гейнриху рекомендовать ему филолога, который смог бы помочь ему наверстать упущенное. Гейнрих направил его ко мне... со временем Гейне, который слыл тогда в Бонне совершенным чудаком и над которым студенты подсмеивались как над форменным идиотом, стал приносить рукописи и журнал "Страж", а потом показал мне стихи Фройдхольда Ризенхарфа, которого выдавал за одного из своих ближайших гамбургских друзей, и попросил меня высказать мнение о них; с его точки зрения они-де никуда не годились. Когда же я, совершенно не предполагая в Гейне их автора, высказал свое восхищение ими и, несмотря на самые определенные и даже резкие возражения Гейне, заявил, что этого Ризенхарфа следует считать гением первой величины, Гейне вдруг бросился, как безумный, мне на шею, рыдая и ликуя одновременно..." "... Генрих Гейне, который носил длинный тёмно-зелёный сюртук до пят и очки в позолоченной оправе, делавшие его при его неимоверном безобразии и навязчивости ещё более потешным, из-за чего над ним часто насмехались, называя его очкастой лисой. Но он был остроумен, и поэтому мы, студенты старших семестров, защищали его от насмешников." "Тогда его характеру еще была свойственна мягкость, те шипы сарказма, которые позднее усыпали розу его поэзии, еще не выросли." "...Он был очень мил, кроток и мягкосердечен, но в гневе крайне резок, а иногда, против своего обыкновения, даже склонен к насильственным действиям." "Совершенно неожиданно летом 1822 года дело дошло до той дуэли, о которой Гейне вспоминает в своем автобиографическом наброске... По студенческому обыкновению, Гейне называл Шаллера, лишь недавно поступившего в университет, не иначе как "фукс". "Фукс,- спросил его однажды Гейне,- дома ли твой двоюродный брат?" Это разозлило долговязого Шаллера, и он резко ответил Гейне обычным в таких случаях среди студентов оскорблением... дуэль стала неизбежной... Когда противники сошлись, выяснилось, что оба они совсем не умели владеть своими рапирами. Они встали в позицию для отражения колющих ударов и сходились,чуть ли не повернувшись друг к другу спиной. Опасность грозила не дуэлянтам, а скорее их секундантам, и поединок неумелых противников закончился тем, что Гейне сам напоролся правым бедром на острие рапиры своего противника. Зрелость (* здесь мы выставляем Весы, на одной чаше которых- с десяток строк крайне преувеличенного, возможно, и справедливого восхваления Гейне-человека, а на др.- такое же порицание его, не исключено, что и не совсем справедливое. Пролистав в разной степени соучастия эту его МемуарБиографию до конца, вы можете сами прикинуть, какая чаша этих Весов и насколько перевесила другую... А заодно решите сами на какую чашу подкинуть собственный о себе отзыв Гейне: "Безденежье снова толкает меня на то, чтобы развлекать мир шумным скандалом. Я многих угостил своим ножичком, а некоторых- даже ножом гильотины." 1. Итак, на одной Чаше: "В настоящее время я полностью согласен со словами Гейне о том, что его песни переживут его. На мой взгляд, это относится как к его сказочно прекрасным и глубоким песням, так и в особенности к тем, которые отличаются необузданностью и фривольностью. Самый маленький и грязный лепесток, упавший с одной из роз в цветнике его любовной поэзии и посвященный какой-нибудь берлинской красотке сомнительной репутации, будет унесен по пути в бессмертие гораздо дальше, чем тысячи и тысячи теологических и морализирующих курдюков нашего времени, также претендующих на это." А между Чашами положим для уравновешивания, что будет честным, вот это из признаний самого Гейне: "Вчера мое письмо не ушло, и я спешу прибавить самое важное. Я просто оглушен и едва могу писать. Вчера вечером, совершенно случайно, я из "Journal des debats" узнал о смерти Иммермана. Я проплакал всю ночь. Какое несчастье! Вы знаете, чем был для меня Иммерман, этот старый боевой товарищ, с которым я одновременно, рука об руку, вступил в литературу! Какого великого поэта потеряли мы, немцы, которые даже и не знали его по-настоящему. Когда я говорю: «мы», я разумею Германию, старую мачеху. А Иммерман был не только великим поэтом- он был храбр и честен, и за это я любил его. Я совершенно раздавлен горем. Дней двенадцать назад вечером я стоял на уединенной скале у моря, смотрел на чудесный закат и думал об Иммермане. Странно! свидетельство его справедливости, высказанное в присущей ему манере им самим в письме к Жорж Санд: "Невзгоды Бальзака очень меня огорчают! Его пьеса плоха, но она стоит многих других, которые имели успех на подмостках и в газетах, этих отголосках клаки. Это плохая пьеса, но она все же произведение выдающегося ума, художника-творца. Я читал отзывы и возмущался.Можно подумать, что евнухи глумятся над мужчиной за то, что он произвел на свет горбатого ребенка." 2. А на другой Чаше: "Гейне весьма дружески относился к Дессауэру и бывал у него почти ежедневно. Но однажды утром он обратился к нему с просьбой: так как он отправляется в путешествие и ему нужны деньги, то пусть Дессауэр даст ему взаймы 500 франков. Последний, казалось, колебался, тогда Гейне выпалил какую-то резкость. "А теперь я и вовсе не дам вам денег!,- отвечал ему Дессауэр. Гейне ушёл от него, заявив, что он, Дессауэр, поступает очень глупо, что во "Всеобщей газете" он мог бы ему сослужить службу, стоящую много больше, чем 500 франков, а теперь он может причинить и причинит ему вред, намного превышающий эту сумму. И он без промедления осуществил свою угрозу, опубликовав в одной музыкальной газете злобную статью против Дессауэра. Таков характер одного из украшений немецкого Парнаса!") (Увы, далее, буде оставили бы мы наши Чаши судейских весов на виду,- не то что колебания, а прыжки и ныряния их... врочем продолжим.) ----------------------------------- "Хотя первый томик песен Гейне был принят благосклонно, он не был этим удовлетворён: он требовал немедленного эффекта в виде всеобщего восторга... Я слышал от Гейне всякого рода выпады, которые выдавали его дурное расположение духа от успехов других писателей." "Когда он (Гейне) ближе познакомился с А.-В. фон Шлегелем (...), он дал ему на просмотр рукопись (своих стихов); тот охотно ее принял и откровенно высказал своё мнение о её недостатках. Свои замечания Шлегель обозначил карандашными пометками в рукописи, и когда Гейнс получил её обратно, ему оставалось только устранить и исправить (...) все мелкие погрешности (...) Часами размышлял он над тем, как изменить один какой-либо стих, и чувствовал себя достаточно вознаграждённым, если исправление ему удавалось и друзья выражали ему своё одобрение." (* выше многоточия в скобках- вместо проходных слов, т.е. малозначащих для сути) "Гейне был среди нас одним из самых молодых, однако он уже утратил юношескую весёлость и свежесть. Об этом рано увядшем телесно и пресыщенном духовно юноше говорили, что он способствует общему веселью не столько собственными остротами, сколько своей ролью мишени для острот; Эдуард Ганс особенно преследовал Гейне своими злыми насмешками, не раз позволяя себе рискованные шутки по поводу его тщеславия и любострастия. В обществе Гейне большей частью был молчалив, держался обособленно и иронически наблюдал за остальными, чтобы затем внезапно привлечь к себе всеобщее внимание брошенными вскользь едкими остротами и язвительными замечаниями и по возможности вызвать в обществе некое волнение; этому искушению, щекотавшему его самолюбие, Гейне поддавался без всякого стеснения и не задумываясь. Его большое поэтическое дарование было признано в нашем кружке уже тогда, хотя не было недостатка и в людях, которые высказывали сомнение по поводу ценности произведений, рожденных его гением, отмечая известную слабость нравственной позиции и недостаток достоинства." "Граббе (*писатель) всегда превосходил Гейне по остроумию и грубости. Однажды Граббе особенно удачно показал своё превосходство над Гейне, так что тот не нашел ничего другого, как пригрозить Граббе, что отомстит ему в печати. Тогда силач Граббе схватил тщедушного Гейне, прижал его к стене, поднес к его глазам обнаженный нож и прокричал: "Если ты осмелишься когда-нибудь напечатать обо мне хоть одно худое слово, я тебя найду, где бы ты ни был, схвачу тебя вот так и зарежу, как курицу!" "Гейне, который тысячи раз жертвовал фактической правдой ради меткой остроты, эффектной концовки или изящно закруглённого периода, ответил как-то на упрёк друзей с рассеянной улыбкой: "Но разве это не красиво звучит? (Фейхтвангер, писатель) "Хотя его внешность не способствует возникновению хорошего впечатления о нём, зато в стихах его содержится что-то подлинно пережитое, они привлекают тем, что звучат как хорошие народные песни..." "Он <Гейне> жил в прекрасной комнате, окно которой выходило в сад; её стены были богато украшены картинами живших тогда в Мюнхене художников. Высокоодарённый поэт с его странностями полностью соответствовал тому представлению, которое мои друзья, не знавшие его ранее лично, составили себе о нём по его произведениям, а то, что могло бы ещё отсутствовать в этом представлении, очень скоро было дополнено саркастической, едко-остроумной манерой выражения, которой поэт дал полную волю. Шуман пробыл у Гейне несколько часов, а Розен, попрощавшись, ушел, чтобы навестить земляка. Но все трое снова встретились в галерее Лейхтенберга, где обоим моим друзьям представились богатые возможности в течение длительного времени то восхищаться забавными экспромтами Гейне, чьё остроумие казалось неисчерпаемым, то смеяться над ними." "В Мюнхене я и мой брат Генрих очень часто бывали в гостеприимном доме графини Д. По средам вечером там, как правило, собиралось большое общество. Приезжали знатные люди всякого рода, и графиня дорожила возможностью видеть у себя знаменитых иностранцев, В один из таких вечеров все собравшиеся оживленно беседовали, когда некий пожилой господин, морской офицер в больших чинах, находившийся на голландской службе, начал описывать одно из своих плаваний, которое, казалось, очень заинтересовало слушателей. Все внимательно слушали. И когда рассказчик совершенно случайно употребил слово "астролябия" (известный инструмент для измерения углов в градусах, минутах и т. д. на море), Гейне вдруг разразился таким громким смехом, что не только рассказчик замолчал в изумлении, но и все сидевшие вокруг посмотрели на поэта с величайшим удивлением. Графиня Д., хозяйка дома, попросила рассказчика продолжать, и когда тот повторил слово "астролябия", снова раздался смех Гейне. Все уже начали опасаться какого-нибудь не спровоцированного ничем коварного внезапно шокированному иностранцу, когда графиня Д. быстро оценила обстановку и сказала: "Милый Гейне, сделайте одолжение, скажите нам откровенно, что вы сочли столь смешным в таком серьёзном рассказе, который так заинтересовал всех нас?" Тогда Гейне взял себя в руки, встал, подошёл к иностранцу, протянул ему руку и сказал: "Сударь, я должен дать вам удовлетворение, и уважение к хозяевам требует, чтобы я не медлил с этим ни секунды. Позвольте мне рассказать вам одну маленькую историю. Молодые дамы могут спокойно смотреть на меня, пожилым я позволяю потупить глаза. Когда несколько лет назад я учился в Геттингенском университете, я иногда ездил верхом и при этом для удобства пользовался бандажом, который учёные бандажисты называют суспензорием. У меня была очень добросовестная прачка, которая перечисляла в счёте каждую вещь с указанием стоимости её стирки, и вот однажды я прочёл в самом начале списка следующее: за стирку льняной астролябии шесть пфеннигов. Бог знает каким образом моя прачка узнала это морское слово и столь неправильно связала его с совсем другим предметом. Я не мог не рассмеяться от всего сердца, и сегодня, когда я так внезапно и неожиданно услышал это слово, заставившее меня в прошлом столь сильно смеяться, мной опять овладел такой болезненный смех, что я при всём желании не мог подавить его, и я покорнейше прошу тех из присутствующих дам или господ, кто собирается что-то рассказать, чтобы они были столь любезны и заранее предупредили меня, если в их рассказе встретится слово "астролябия". Можно представить себе, как общее веселье последовало за этим разъяснением. Графиня Д. самым любезным образом протянула молодому поэту свою красивую руку для поцелуя, сказав при этом: "Вас совершенно справедливо назвали дурно воспитанным любимцем граций". (брат Максимилиан Гейне) "Кроме того, Генрих Гейне, наиболее выдающийся из всех современных немецких поэтов, примкнул к нашим рядам и издал том политических стихов, куда вошли некоторые стихотворения, проповедующие социализм." (Фридрих Энгельс) "Препроводительное письмо королю Людвигу I Баварскому Почтительнейше осмелюсь покорнейше рекомендовать Вашему величеству для всемилостивейшего рассмотрения прежде всего два из многих ходатайств, представленных Вашему величеству министерством в последние два дня, а именно прошение о вспомоществовании для нескольких из наших самых известных естествоиспытателей, особенно для профессора Окена на поездку в Берлин, и прошение д-ра Генриха Гейне о принятии его на службу экстраординарным профессором здешнего университета. В произведениях последнего проявляет себя истинный гений, они вызвали величайший интерес во всей Германии; некоторые недостатки и заблуждения содержались в юношеских произведениях всех наших великих писателей; многим поистине гениальным людям в нашем немецком отечестве вначале не хватало только благодетельной княжеской руки, которая бы их защищала и одновременно заботилась о них, поощряла бы их хорошие качества и пыталась отечески исправить их недостатки и заблуждения. Д-р Гейне также нуждается в такой руке, и я убежден, что он- если Ваше величество высочайше удостоит его Вашей защиты- станет одним из наших самых превосходных писателей." (Эдуард фон Шенк; Гейне- 31 год.) "Вы, наверное, думаете, что я стихи из рукава вытаскиваю»,- начал он однажды разговор, а затем разобрал одно из своих стихотворений, чтобы показать, как он снова и снова шлифовал его, чтобы искусство наконец превратилось в естественность и стихи зазвучали совсем как народная песня." "Я должен признать, что бьющее ключом остроумие Гейне, для коего нашлась обильная пища в виде многих комических фигур, пребывавших в то время на Гельголанде, а также его только что появившиеся "Путевые картины" и особенно "Книга песен" произвели на меня чарующее впечатление, так что я предпочитал его общество любому другому. То, что Гейне особенно полюбил меня, объяснялось, видимо, тем, что уже в самом начале знакомства я предложил ему свои услуги в качестве секунданта на дуэли на пистолетах с неким господином Н. из Гамбурга, которого он оскорбил ядовитой остротой. Дуэль между тем не состоялась, но мы благодаря этому случаю стали друзьями. Поводом для дуэли послужило следующее: Гейне, который жил в одном доме с господином Н., приехавшим на Гельголанд лишь на короткое время и без багажа, одолжил ему свой фрак для визита к знаменитой в то время певице Ш. из Гамбурга, которая также лечилась на Гельголанде. До приезда господина Н. Гейне ухаживал за Ш., но затем от неё отдалился; Н. же тотчас стал её самым ревностным поклонником. Когда Ш., услышав однажды историю об одолженном фраке, пошутила, что господа пользуются одним фраком на паях, Гейне очень ядовито ответил, что так уж у него заведено: господин Н. донашивает то, что он, Гейне, уже не носит. Конечно, после этого Н. не оставалось ничего другого, как вызвать Гейне на дуэль. Не помню точно, как уладилось дело, вспоминается только, что Гейне поднял своего противника на смех." "Он сказал, что страдает головными болями нервного происхождения и поэтому дома всегда должно быть совсем тихо. Многие сомневались в том, что он действительно страдает таким заболеванием; говорят, что он кокетничает этим, и его слова "Ах, я очень болен!", которыми он начинает каждый разговор, ничего, собственно, не значат. Дамы даже утверждают, что всё это говорится только для того, чтобы он мог поднести руку ко лбу и таким образом продемонстрировать эту изящную, белую руку, что составляет предмет немалой гордости поэта. <...> Я верю в головные боли Гейне. У него ослабленная конституция; часто он внезапно багровеет без всяких видимых причин; почти всегда он находится в раздражённом состоянии; его образ жизни никак не может быть рекомендован для подражания людям, которые должны внимательно следить за своим здоровьем. Гейне несколько раз ночевал у меня, и приходилось не только убирать часы из его спальни, но даже останавливать часы в соседней комнате. Как уверял Гейне, тиканье маятника и бой часов мучили его так сильно, что на другое утро он всегда страдал сильнейшими головными болями ." - Кто этот господин там, напротив? - спросила я моего соседа.- Вы его не знаете? Это же мой племянник Генрих, поэт, - и, прикрыв ладонью рот, он прошептал: - Каналья. Теперь я поняла естественную антипатию, которую мы с его племянником испытывали друг к другу. Я стала обращать больше внимания на то, что он говорил, и услышала, как он равнодушно, полунасмешливо, полужалуясь, говорил о своей бедности, которая не позволяет ему совершать достаточно далёкие путешествия. Тут дядя (о котором знали, что он оказывал племяннику щедрую поддержку) воскликнул: - Ах, Генрих, уж тебе-то нечего жаловаться. Если тебе не хватает денег, ты идёшь к нескольким добрым друзьям и угрожаешь им, что изобразишь их в своей следующей книге в столь смешном виде, что все порядочные люди будут избегать их, или ты выставляешь на позор какого-нибудь дворянина! Ведь у тебя достаточно средств для этого. Поэт прищурил глаза и резко ответил:- Он <Платен> задел меня своими словами о старых нянюшкиных сказках и о том, что я люблю есть чеснок; я должен был его уничтожить." "Гейне и я отлично ладили друг с другом, когда мы жили в Гамбурге, и усердно ходили друг к другу в гости; четвертую часть "Путевых картин" Гейне более чем наполовину написал в моей комнатке, потому что ему там меньше мешали, чем в его собственном жилище, где к нему нередко являлись всякого рода непрошеные гости. Ему было трудно заставить себя сесть писать, но уж если он брался за перо, то работал на совесть, без перерыва, забывая об обеде, и писал, пока не начинало темнеть, а я в это время рисовал. Вечером Гейне никогда не работал; напротив того, я начинал свою писанину лишь поздно вечером, и эта привычка сохранилась у меня до сих пор; в такие дни мы проводили вечерние часы вдвоем, совсем по-домашнему - я кипятил чай и варил картошку в мундире, а Гейне выставлял голландскую селедку, сахар и ром, и так мы проводили время за совместным ужином, смеясь и болтая, до 9-ти часов, когда он обычно шёл еще на часок к Марру или в павильон на Альстере; если у него в то время случались деньги, я должен был составить ему компанию, и тогда мы нередко кутили, причем основные труды ложились на меня, так как Гейне отличался большой умеренностью во всем, что касалось еды и питья. Так мы прожили всю зиму. Весной Гейне снял квартиру в Вандсбеке и простился со мной в самом приподнятом настроении, тогда как меня совсем не устраивало, что мы будем жить летом так далеко друг от друга. Однако уже через несколько дней однажды утром в мою комнату вошла коренастая служанка из Вандсбека и передала мне записку от Гейне, в которой он настоятельно приглашал меня как можно скорее посетить его, так как он нездоров и скучает, как мопс госпожи сенаторши, когда та поёт сентиментальные песни." "... некое высказывание Гейне, сделанное им в присутствии министра Р. и генерала К., не позволило мне и впредь сохранить с ним прежние сердечные отношения. Дело в том, что, в связи со свержением старшей ветви Бурбонов, Гейне недавно в берлинском цейхгаузе говорил, что надпись на прусских пушках "ultima ratio regis" (* "последнее средство короля") в ближайшем будущем придётся переделать в "ultimi regis ratio" (* "средство последнего короля") , и вот теперь это как будто осуществляется." "Старик Гораций напоминает мне местами Гейне, который многому у нас научился, а в политическом отношении был по существу таким же прохвостом". (Ф. Энгельс) "...Этот же человек рассказал мне, что некоторое время тому назад он попросил Гейне сочинить несколько стихов о свободе, которые можно было бы распространять в Германии среди народа. На это Гейне ответил, что он это сделает, но ему должны за это хорошо заплатить. А потом сказал: «Если мне заплатит прусский король, то я напишу стихи и для него»." "... он очень быстро загорался какой-нибудь идеей, которая захватывала его целиком, но до её осуществления дело никогда не доходило." (из воспоминаний других) "То были солнечные лучи, завёрнутые в газетную бумагу, н в моей душе они зажгли неукротимый пожар. Мне казалось, что тем огнём воодушевления и дикой радости, которая пылает во мне, я могу зажечь весь океан до северного полюса." (сам себе современник Гейне о сообщениях в газетах об Июльской революции во Франции) "Война закоснелой несправедливости, царящей глупости и всему злому! Если хотите взять меня в боевые товарищи в этой священной войне, то я с радостью протяну вам руку". (слова самого Гейне) "Во время революции Гейне мог бы быть Робеспьером полдня, но сильным человеком свободы- ни одного часа." "У Гейне никаких убеждений нет, и он кокетничает с конституционными идеями точно так же, как завтра примется с тою же ловкостью и блеском защищать или оспаривать идеи абсолютистские, а послезавтра- радикальные. Гейне- моральный и политический хамелеон, хотя он уверяет, будто никогда не менялся, а всегда был настроен монархически." "Теперь, когда Германия проснулась при громе Лейпцигской битвы, явилось новое поколение, более земное, более национальное. Теперь Гейне бичует своим ядовитым пером направо и налево старое поколение, которое разобщило себя с родиной, прошлую эпоху, которая так колоссально, так величественно окончилась в Веймаре..." (Герцен А.) "Как революционер Гейне во всех отношениях ничтожен, то есть в тех случаях, когда приходится действовать. Физически трусливый, лживый, он изменяет своему лучшему другу и не способен ни на какое проявление твёрдости, это человек переменчивый, словно кокетка, злобный, как змея, но так же, как она, блестящий, переливчатый и ядовитый; лишенный каких-либо благородных и поистине чистых побуждений, он не способен хранить тёплое чувство. Из тщеславия он охотно играл бы какую-нибудь роль, но свою роль он уже отыграл, его кредит навсегда подорван, но талант его- нет... ... что бы и с каким бы правом ни говорилось о нём худого в газетах, я всегда мог надеяться найти в авторе "Путевых картин", в поэте, написавшем так много истинно поэтических песен, человека большого ума, который и в повседневном общении, в обычном разговоре подтвердит то благоприятное мнение о себе, которое он отчасти вызвал своими произведениями. Но если когда-нибудь писатель и человек были различными существами, уживавшимися в одной персоне, то именно это можно было сказать о Гейне: в словах его было столько же пошлости и безвкусицы, сколько полета ума и остроумия обнаруживали его стихи; такой недостаток неопровержимо свидетельствует о том, что поэтические излияния Гейне обязаны своим возникновением не переливающейся через край полноте души, доведенной до совершенства во всех её природных наклонностях и способностях, а всего лишь мгновенному вдохновению, которое не может не напоминать переменчивый родник." "Мы не видались четыре года, и я нашёл моего друга внешне очень изменившимся (* год 1836, Гейне 39 лет). Он расстался со своей худобой и, наоборот, нажил дородность, которая ему довольно-таки к лицу. Сюртуки у него сшиты по последней моде, однако носит он свое платье небрежно, часто незастегнутым и не с той аккуратностью, что заправский денди. Притом он вполне разбирается в господствующих модах. Было, например, поистине забавно наблюдать, как он горячо отстаивал три серебряных крючочка на широком бархатном воротнике своего редингота перед Жорж Санд, которая резко нападала на них как на безвкусицу и пыталась уверить его, что такого никто не носит. Так или иначе, для нашего поэта было очень лестно, что эта красивая женщина одному ему оказала подобное внимание, ведь при сем присутствовали еще несколько человек, одетых в точно такие же сюртуки, бывшие как раз в то время в большом ходу. Такое пристальное внимание к моде, равно как и свежезавитые волосы, в первый же мой визит навели меня на мысль, что Гейне, должно быть, состоит в связи с какой-нибудь красивой женщиной, и я не ошибся.- Я вас представлю моей жене, — сказал он и повёл меня в маленькую изящную гостиную, где на мягком диване сидела госпожа Гейне, с вышиванием в изящных ручках. Дабы заранее опровергнуть распространённую сплетню, хочу упомянуть здесь о том, что, как известно, в Париже достаточно посетить мэра, чтобы заключить законный брак, однако в обществе никто не беспокоится о том, была ли уже соблюдена эта формальность, или её еще только предстоит соблюсти. Женщину, которая живёт совместно с мужчиной, величают не иначе как мадам, и мосье Гейне ввел мадам Гейне под этим именем в самые порядочные круги. Красивая брюнетка с огненными глазами, которые сверкают умом. Он познакомился с ней шесть лет тому назад, сразу же по приезде сюда, и после разнообразных приключений и колебаний вверх-вниз сложился этот приятный союз, который в тот момент, казалось, делал Гейне вполне счастливым. - Главное достоинство Матильды, за которое можно её похвалить,- шутя сказал он,- то, что она не имеет ни малейшего представления о немецкой литературе и ни слова не читала ни обо мне, ни о моих друзьях и недругах. - Люди говорят,- прибавила тут Матильда,- будто Генрих очень остроумен и будто бы он написал прекрасные книги, но я ничего этого не знаю ивынуждена верить людям на слово. Эта связь немало льстит тщеславию Гейне. Подобно тому как в иных случаях князья скрывали своё звание, чтобы выяснить, любят ли их прекрасные возлюбленные за их личные достоинства, так и Гейне умалчивает перед женой о своих правах на место в сфере духа и упоён сознанием, что его таки любят..." "Этой молодой женщине <Матильде>, такой жизнерадостной, любящей удовольствия, как истая парижанка, бездетной, с праздным умом, что было неизбежным следствием её воспитания, тяжело давалась жизнь, которую она вела, и её отношение к Генриху Гейне как к мужу и как к больному, несомненно, заслуживает только похвал. Она редко пользовалась случаем потешить свое тщеславие, прогуливаясь с ним об руку или показываясь с ним на людях; до его затворничества она водила его на платные концерты в залах Эрца или Эрара. Для неё это был повод людей посмотреть и себя показать, нам не раз доводилось встречаться с супругами Гейне, когда они развлекались таким образом, и забавно было наблюдать замешательство Гейне: он желал вести себя как холостяк, но при этом не желал оставлять жену одну. Вдобавок его раздражали сами концерты и он, право же, был зол, как чёрт, угодивший в кропильницу,- ведь он утверждал, будто любит только серьёзную музыку. Что он разумел под этими словами, сказать трудно, так как он не посещал ни Оперу, ни "Итальянцев", ни Консерваторию. Быть может, он наслаждался лишь теми симфониями, которые слышал во сне. " "Рогге не понравилось и в Гейне и в Бёрне, что оба они ругательски ругали друг друга, не останавливаясь перед клеветой, и так же, как Гейне говорил о подруге Бёрне, что она доступна каждому, Бёрне утверждал насчет Матильды, что каждый может за несколько франков познакомиться с её тридцатью прелестями." "... Жизнь Гейне поделена между приятными усладами разнообразного сорта. Поскольку он принадлежит к изящной литературе и в единственном числе представляет в Париже романтическую школу Германии, с которой в известных кругах очень носятся; далее, поскольку в Германии его сочинения запрещены и его принимают за вождя невидимой ложи вовсе не существующей "Молодой Германии"; наконец, поскольку он действительно, как человек, исполненный поэзии, ума и остроумия, принадлежит к числу самых приятных и просвещенных светских людей, каковых в Париже умеют ценить по-настоящему, а у этих его свойств есть опять-таки отпечаток оригинальности и чего-то чужеродного, то неудивительно, что он снискал себе множество влиятельных друзей и получил доступ в лучшее общество. Приглашения так и сыплются на него; зимой это званые вечера и балы, летом привлекательная villeggiatura (* дачная жизнь) в имении какого-нибудь приятеля или приятельницы. Только склонность к уединению, которая временами пробуждается в нём, и желание съездить на какой-нибудь курорт на Северном море- Северное море его любовь, как он иногда говорит сам,- нарушают привычное течение его жизни. Настроение у него как будто бы всегда безоблачное: что бы ни встретилось ему в последнее время неожиданного и неприятного, ничто не в силах его омрачить. Его остроумие- кипящий, неиссякающий ключ, ежесекундно выдающий автора "Путевых картин". Он с восхитительной легкостью набрасывает забавнейшие зарисовки, изображает в разговоре комичнейшие характеры, и перед нашими глазами проносится живая галерея всяких Гумпелино, Гиацинтов, Шнабелевопских." "Даю вам слово, что я совсем не рассержусь, если вы в книге или в журнале покажете мне мои недостатки.- Смотрите, какой вы хитрый. Вы полагаете, я должен написать о вас, чтобы вас обессмертить. Из таких шутовских выходок и состоит автор "Путевых картин". Любопытный, праздношатающийся, балагур, ходячая скандальная хроника, человек, который одновременно находится везде и нигде, который шпионит за своей славой,- но именно поэтому в высшей степени интересный характер. Гейне слышит, как трава растёт, и когда нужно принять участие в каком-то деле, его не оказывается дома. Он хочет быть в хороших отношениях со всеми публицистами, но, несмотря на это, постоянно говорит одному что-то о другом, благодаря чему его политика и притворство вызывают подозрение. Было бы, конечно, неразумно долго сердиться на этого насмешника, у которого всегда ушки на макушке из-за его склонности к сплетням; салонные интриги для него потребность." Гейне обладал даром вести беседу. Едва ли придётся уверять кого-нибудь в том, что с его изящных губ нередко слетали изящнейшие замечания, великолепнейшие блестки остроумия и иронии и чрезвычайно меткие описания характеров и переживаний. Даже заурядное и незначительное приобретало в его устах известную привлекательность. Когда он бывал в хорошем настроении, он был уверен, что сразу найдёт самое точное или, вернее, самое лучшее выражение своей мысли и мог тогда не сомневаться в своём превосходстве над собеседником... Публичным красноречием он не владел и не был бы способен произносить речи, даже если бы у него и был более сильный голос. Он был застенчив, и всякое большое сборище его подавляло. Даже в обычной беседе сколько-нибудь резкое выражение,а тем более сатирический выпад сковывали его. Ибо, как ни странно, он первым падал жертвой того оружия, мастером которого был, лишь только оно направлялось против него самого; то жалящее, сверкающее остроумие, о котором он сказал как-то, что хорошо бы в эти скверные, торгашеские времена носить его при себе вместо шпаги, изменяло ему в тех случаях, когда должно было служить для немедленной защиты. Он был очень чувствителен к ранениям подобного рода; тем лучше умел он ценить действие своих собственных остроумных выпадов; он его скорее переоценивал, чем недооценивал. "Однажды поэт вернулся домой совершенно подавленный: он едва мог передвигаться! Он рассказал мне, что ему по этому случаю посоветовали на время покинуть Париж и поселиться в Ницце. Я спросил, отчего же он не послушался этого совета.- Я отвечу вам так же, как отвечал тем, кто дал этот совет. Нет такого тёплого благоуханного воздуха, нет такого чудного края, на которые я мог бы променять этот зловонный туман, вызывающий у меня кашель. Поверьте: что бы там ни говорили беотийцы и Жозефы Прюдомы, истинно умный человек может жить и умереть только в Париже. Не спорю, воздух тут скверный, жизнь протекает слишком бурно; но тут вас окружает атмосфера, насыщенная мыслью, она проникает даже в самые недоступные, самые уединенные жилища. Париж- это Жизнь и Вселенная в концентрированном виде. И пусть поэтому меня не уговаривают переехать в Ниццу или какой-нибудь другой уголок на юге. Пусть мне дадут умереть здесь. Изгнание убьет меня скорее, чем болезнь. Лишить Генриха Гейне воздуха Парижа- это всё равно что вынуть золотую рыбку из аквариума." (1841?) 1855 "С госпожой Гейне бывало нелегко: она отличалась ревнивым характером. Генрих Гейне рассказал мне, как его жена однажды застала его врасплох, когда он собрался приятно провести время с Фризеттой. - Кто такая Фризетта?"- вероятно, спросите вы. Фризетта была молодая корсетница, которая появлялась у себя в мастерской, только когда не могла себе найти лучшего занятия. Обычно она прогуливалась в Латинском квартале, а вечером пленяла взоры пируэтами в "Саду Мабиль". Это была хореографическая знаменитость. Она соперничала с мадемуазель Могадор и "королевой Помарэ". В тот день Гейне с женой обедали у Рашели. Великая артистка всегда обедала в три часа. Она позвала к обеду свою родню, ибо визит поэта был большим событием. Гейне удалился первым, как только пробило шесть: у него было важное свидание! Госпожа Гейне удалилась через непродолжительное время и, поскольку её не тянуло домой, пошла вместе с Полиной скоротать вечер в "Театре весёлого отдыха". Однако отдых получился отнюдь не весёлый: стоило госпоже Гейне войти в зал, и что же она видит? Своего мужа в обществе знаменитой Фризетты! Сначала она решила затаиться и понаблюдать, но надолго ее не хватило, и вот она направляется к мужу. Она не стала устраивать скандал, а только положила руку на плечо провинившегося и сказала: - Знаешь, Анри, не думала я, что увижу тебя здесь! Смущённый и взволнованный Анри не знает, что ответить; он словно окаменел. Жена уходит от него, он уходит от Фризетты; и вот оба бегут по коридорам, госпожа Гейне быстро направляется к выходу, муж пытается её догнать. Он выбежал на улицу в ту самую минуту, когда она вскочила в фиакр. Этот забавный случай мне был рассказан каждым из супругов в отдельности.- Меня обокрали,- смеясь, говорил Генрих Гейне.- Я истратил двадцать франков и не успел насладиться ничем- ни спектаклем, ни Фризеттой! Однако в ту минуту он, если верить его жене, был сильно сконфужен. Размолвка продолжалась более двух месяцев. Она продолжалась бы дольше, если бы друзья не приложили все усилия, чтобы помирить супругов." "Гейне- полная противоположность Бёрне. Он легкомыслен и болтлив в разговорах, не требующих ума, и его можно счесть остроумным выскочкой, который унаследовал талант и гений, не зная, что с ними делать. Прежде всего, у Гейне нет характера и энергии, я бы даже рискнул утверждать, что он вряд ли создаст еще что-нибудь значительное, так как для него много значит общее внимание, вызывающее толки, но возможности для этого у него сейчас ограничены. Либерализм для него был лишь фоном для его таланта, он кокетничал с ним, как и с Наполеоном, принципов у него не было никогда. Конечно, Гейне разделял стремления современной французской литературы, но это должно было служить ему лишь для укрепления его реноме в Германии. Он с самого начала понял, что не добьется во Франции успехов, но он жертвовал деньгами и временем, чтобы отдать перевести свои произведения, писать статьи о себе самом для французских журналов и быть принятым в "Л'Эроп литерер", где в течение короткого времени израсходовали кругленькую сумму на обеды. Более того, его тщеславие зашло так далеко, что он побудил своего друга и литературного подручного Левальда сочинить полностью выдуманное описание его семейных обстоятельств, в котором фигурируют содержанка, салоны, вечера и сотня деталей, свидетельствующих о роскоши и благосостоянии, о которых Гейне понятия не имеет. В действительности он живёт в бедности и тесноте с какой-то гризеткой; как он сам сказал мне, когда я побывал у него на улице Кадет, 18, и увидел всё это собственными глазами, en étudiant (* по-студенчески)." "Гейне хотел бы вернуться в Германию любой ценой, не поступаясь при этом честью. Тот, кто однажды думал и сочинял по-немецки, никогда не может стать французским писателем. "Как это получается,- спросил Гейне одного немца, который уже десять лет подвизается в Париже как фельетонист,- что ваши статьи принимают всё время без возражений и замечаний? Мои слишком часто возвращаются ко мне с пометкой: всё очень хорошо, но это не французский язык". Человек, которого Гейне спрашивал, в Германии был всего лишь школьным учителем, не имевшим ни ума, ни собственных мыслей, и ему не надо было освобождаться от мешавших ему впечатлений, которые укоренились по эту сторону Рейна, когда он самым механическим образом на свете овладевал тонкостями французского языка. Но Гейне не мог добиться таких успехов; желая писать понятно для французов, он должен был всегда прибегать к услугам переводчика, а это очень скучно для писателя... ...Недавно все мы прочли его письмо, касающееся перевода "Новой весны", и смогли обратить внимание на то место, где он говорит о своих вариантах. Дело в том, что его сильно тревожило одно обстоятельство. Слишком точный, хотя и достаточно поэтичный, по его мнению, перевод мог не дать французскому читателю верного представления о том, что он хотел сказать. - Есть вещи, которые необходимо переложить, а не перевести,- говорил он мне. И объяснял: "Возьмите вот эти строфы: их отличает несколько романтический, рыцарственный колорит, я написал их в духе Клеменса Брентано и некоторых стихов из "Волшебного рога мальчика". Чего я хотел этим добиться? Мне показалось интересным облечь то чувство, которое я хотел выразить, в форму изящную, но старомодную; захотелось придать ему очаровательные, но чуть поблекшие краски. Правильно я поступил или нет- это дело другое, но я стремился именно к этому. Так вот, это романтическое (в немецком смысле) колдовство, это полное свежести романтическое изящество у вас ещё не вышло из моды, в отличие от соотечественников Брентано и Фуке; у вас оно имеет скорее какую-то прелесть новизны, чего мне в данном случае не требуется. Вместо романтического колорита тут нужен стиль Помпадур, вместо отзвуков средневековья- отзвук эпохи Людовика Пятнадцатого..." Удовлетворенная улыбка, появлявшаяся на лице поэта, когда он рассказывал о своих хитроумно рассчитанных приемах, выдавала в нём совершенного виртуоза, а не ремесленника. Все эти мелкие подробности, все эти тонкости, придирчивые исправления, тщательность в выборе слов и разнообразных оттенков их значения, глубоко обоснованные причины, по которым такое-то выражение должно находиться в таком-то месте, поскольку именно здесь оно будет в нужной степени романтическим,- в общем, эта высокая требовательность к себе, кажущаяся пустым ребячеством не только филистерам, как говорят в Германии, но и самому опытному литератору, если только он не художник,- эта требовательность к себе была у Гейне острее и тоньше, чем у кого бы то ни было. Если он и не мог уверенно и с изяществом писать на нашем языке, то переводы, заказанные собратьям по перу, оценивал мастерски. Приятно было послушать, как он возражает против какого-нибудь слова, предлагает повернуть фразу по-своему, придумывает новые словосочетания, и все это с необыкновенно тонким чувством стиля и различных трудностей языка. Особенно интересно было понаблюдать за тем, как он исправляет, смягчает или даже меняет местами отдельные фрагменты своего произведения. Иногда это приводило к существенной переработке текста. Поэтому переводы его стихов местами представляют собой чуть ли не самые произведения. Те, кто может сверить их с подлинником, найдут любопытные свидетельства того, какое мнение- справедливо или несправедливо- составил себе поэт об учёном немце и о французском читателе." "Вопреки широко распространенному во Франции и Германии мнению, Генрих Гейне не мог писать на нашем языке; он в совершенстве знал его умел оценить все его ухищрения, все его тонкости, но не был способен построить изящную фразу, свободную от германизмов. Напрасно пытался он широко разворачивать плотную, мягкую ткань парижской прозы; нити рвались в его руках, и на перепутанной основе рисунок был виден лишь наполовину. Все произведения, вышедшие под его именем на французском языке, были переведены французскими литераторами." "...ничто в его наружности не указывало на тот поэтический и чарующий ум, о котором теперь напоминает самый звук его имени. Разговор его был живым, остроумным и непринужденным, хоть он и говорил по-французски с акцентом, а порой и с ошибками. Наверно, я удивлю многих людей и в Германии и во Франции, если добавлю, что, говоря без запинки, владея многими трудностями нашего языка, Гейне не умел настолько свободно писать, чтобы без обработки представить своё произведение французскому читателю. Я получил от него много записок; и среди них не было ни одной, где какая-нибудь ошибка или небрежность не свидетельствовали бы о его иностранном происхождении. А что касается его статей, напечатанных в "Ревю де де Монд", то я знаю по опыту: хоть они и были подписаны его именем, их всегда переводил с немецкого кто-нибудь другой, а если он желал выполнить эту работу сам, такой перевод обязательно просматривался и правился каким-нибудь французским писателем. До меня Гейне пользовался услугами Лёве-Веймарса, Жерара де Нерваля; позже, уже после меня, это делал Сен-Рене Тайандье и, вероятно, ещё и другие, которых я не знаю. Он прибегал к всевозможным уловкам и хитростям, чтобы скрыть этот свой недостаток, заставить публику по обеим сторонам Рейна поверить в то, что он пишет по-французски так же хорошо, как и по-немецки. Это ему удалось, и мне, наверное, будет весьма нелегко разрушить эту легенду, восстановив на этих страницах простую чистую правду. Но от этого она не перестает быть правдой, как говорил один, уж не помню какой, упрямый учёный." (из письма его друга, писателя Вейля) "Генрих Гейне не знал французской грамматики. Он не умел правильно употреблять сослагательное и изъявительное наклонения, а глаголы в прошедшем времени сочетать с существительным в роде и числе. <...> Насколько мне известно, он отдавал свои сочинения на перевод некоему г-ну Вольфу, бедному малому, полуэльзасцу-полуовернцу; когда же писал что-нибудь по-французски, то давал это переписывать сперва Жерару де Нервалю, одному из самых блестящих авторов того времени, потом некоему литератору, работавшему у Бюлоза. Но если Гейне и не был силен в грамматике, язык он умел чувствовать гораздо лучше, чем его переводчики. Он перечитывал каждую фразу и всякий раз, когда какое-нибудь слово было не к месту, указывал на это, говоря:- Это слово тут не подходит, а мысль выражена нечётко,- и ему требовалось совсем немного времени, чтобы найти нужное слово и нужный ритм. Меня он часто спрашивал: - Вы знаете французский язык? - Нет, разумеется,- отвечал я.- И потом, кроме Гюго, его вообще никто не знает. <...> - Вы смогли бы перевести мои Lieder? Мне сказали, что их вообще невозможно переводить. - Так говорят бездарные педанты. <...> Ваши Lieder можно перевести прекрасно. Но для этого нужно не только совершенное знание обоих языков, как если бы каждый из них был родным,- это меня не смутило бы,- для этого нужно ещё быть таким же поэтом, как вы, и тут я должен отступиться... (продолжает писатель Вейль, друг Гейне) ...Ненависть, которую семейство Гейне питало к поэту, разделяли и самые дальние родственники: в 1848 году я имел случай в этом убедиться. В то время Гейне, глубоко огорченный тем, что выплата ему жалованья из секретных фондов стала достоянием гласности, удалился, как я уже говорил, в частную лечебницу на улице Лурсин. Никто, кроме меня, не знал об этом его убежище на окраине Парижа, и никто, разумеется, не вздумал бы его там искать. Гейне крайне нуждался в деньгах и был уже очень болен, хотя ноги еще служили ему. Он попросил меня зайти к братьям Фульдам, состоявшим в родстве с семейством Гейне-Фуртадо, но не говорить им, что я пришел по его поручению... И вот я пришёл в контору г-на Бенуа Фульда, где находился также и его брат, будущий министр Второй империи, тот самый, кто в 1848 году посоветовал объявить национальное банкротство. Едва только я объяснил цель моего прихода и рассказал о болезни и бедственном положении великого поэта, как Бенуа тут же проводил меня к выходу со словами: "Если вам самому, г-н Вейль, что-нибудь понадобится, буду счастлив оказать вам услугу; что же касается этого проходимца, этого негодяя Гейне, то прошу вас никогда не произносить его имени в моём доме! Если когда-нибудь он явится сюда, его вышвырнут вон, как последнюю собаку!" Я не решился передать этот ответ Гейне. Однако я сказал ему, что дело не удалось и Фульды- его смертельные враги. <...> От Фульдов я пошел к Мейерберу, чтобы поговорить с ним о бедах и затруднениях нашего общего друга. - Как!- воскликнул Мейербер.- Гейне, величайший лирический поэт Германии, в таком ужасном положении! Вы знаете, или нет, вы не знаете, ведь я с ним поссорился, он дурно обошёлся со мной; но вот вам тысячефранковый билет, отнесите ему, а завтра зайдите за мной, я сам навещу его в этой лечебнице. Я отнёс билет по назначению, а на следующий день отвел великого музыканта к великому поэту на улицу Лурсин и сам остался в фиакре, чтобы не присутствовать при их свидании. Каково же было мое изумление и возмущение, когда полгода спустя я узнал, что Гейне только что опубликовал некие стихи <...> против Мейербера! Первым мне сообщил это сам Мейербер, скорее ошеломлённый, чем расстроенный. - "На случай, если б я пожелал отомстить,- сказал он мне,- у меня имеются его письма, показывающие его в очень невыгодном свете, но моя мать так его любила. Всё же передайте ему, что слишком натянутая струна в конце концов может лопнуть!" Сначала, вспомнив слова Гейне о Гизо после получения от него трёх тысяч франков, я подумал: он сделал это, чтобы не подумали, будто его можно купить за тысячефранковый билет. Но как же так? Разве постыдно воздать хвалу величайшему из композиторов, и разве не подло- нападать на него по пустякам без всякого повода и смысла, чтобы доставить удовольствие кучке брюзгливых завистников? - Ах!- воскликнул я, входя к нему.- Теперь я понимаю, почему Фульды выставили меня за дверь! - Вот ещё!- сказал он, приподымаясь на своём ложе страданий.- Я попросил у него два билета в Оперу для Матильды и её подруги, обычно я никогда их у него не прошу. А он имел наглость или низость прислать мне два скверных билета в третий ярус! - Вы же знаете,- возразил я,- у него нет билетов. Дирекция ему их почти не дает!- Пускай тогда купит их сам на свои миллионы! Тут явилась Матильда, как всегда, улыбаясь своим белозубым ртом, явно довольная местью мужа, и стала рассказывать о каких-то обидах десятилетней давности, одна пустячнее другой. На самом деле она имела зуб против Мейербера за то, что он никогда не приглашал её к себе и ни разу не побывал у неё в доме. - Но, чёрт возьми, он же совсем недавно дал вам тысячу франков!- не выдержал я. - Я ему их верну!- воскликнул Гейне. - Вы? Никогда! Вы оба негодяи! - Послушайте,- сказал наконец Гейне.- Всё это не стоит выеденного яйца. Он прочёл мне эти стихи, они показались мне очень оригинальными и совсем не такими злыми, как я думал, и я не мог удержаться от смеха. Я остался у них обедать, а перед уходом сказал: "Мы все негодяи!" (читайте окончание (это ссылка!) на последней 2-ой стр., потому что целиком- слишком большая)
* * * * * * Наверх страницы * to the Top
возврат к Разные русские страницы Нового сайта. На Главную русск. стр. Нового сайта. На Главную стр. всего Сайта, т.е. английскую- Main page of ol sait (inglish). возврат на Главную русск стр. СТАРОГО сайта. (seym links on espering) Bek tu Mein Peij of ol Sait (inglish). Bek tu Mein Peij of ol Sait (rusia). Bek tu mein peyj (rusia) of old sait. Print this page нажать на принтер! * click on the printer! © Espering, 2011-2024 |